Явь

Эмили презирала себя до глубины души — до самых потаённых уголков своей измученной души, каждое биение которой теперь отзывалось тупым, навязчивым эхом самобичевания. Она ненавидела себя за распущенность, за вопиющее отсутствие тех самых моральных устоев, которые, как ей казалось, она растеряла где-то на жизненном пути, словно в спешке обронив что-то не просто ценное, а поистине драгоценное — тонкую нить собственного достоинства. Этот порок настолько глубоко укоренился в ней, что казалось, будто он всегда был частью её естества, и лишь теперь, в столь отвратительном свете, она наконец увидела его истинное, уродливое лицо. Возможно, эти хрупкие идеалы, эти едва заметные ростки чистоты были оставлены ею именно в той постели, которая ещё хранила предательское тепло прошедшей ночи, словно отпечаток чужого, враждебного присутствия, и теперь казалась осквернённой грехом. А может быть, что ещё страшнее, их вообще никогда не существовало, и это был лишь призрак, иллюзия, сотканная из невинных детских мечтаний о непорочности, которая теперь разбилась вдребезги, обнажив фальшивый фасад, за которым скрывалась лишь пустота или, что ещё хуже, нечто гораздо более мрачное. Горечь и едкий, разъедающий стыд не сходили с её языка, отравляя каждый глоток воздуха, оседая на нём металлическим, почти кровавым привкусом вины, напоминавшим об остром, горьком оскале самобичевания. Тяжёлое, почти физическое бремя позора окутывало её с головы до ног, словно несмываемое клеймо, пригибая к земле, делая каждый вдох мучительным и полным осознания собственного падения. Дыхание стало прерывистым и поверхностным, словно она тонула в бездонной пучине собственного падения и не могла выбраться.